Рубрика «87лет Областной: пора и познакомиться»
Единственное место его работы - Новосибирская областная больница, где он трудится уже 53 года. Единственная супруга, с которой живёт душа в душу более полувека. И принципы свои он тоже не меняет с тех пор, как впервые надел медицинский халат: врач должен быть экстра-профессионалом, уважать коллег и видеть в пациенте прежде всего человека, а уже потом больного.
Эндоскопист, доктор медицинских наук, Заслуженный врач России Александр Лаврентьевич Попов – безусловно, одна из самых ярких фигур в большом коллективе ГНОКБ.
Похоже, ваш путь в профессии был извилистым: когда вы окончили мединститут, эндоскопии ещё не было, а обе ваши диссертации на эту тему. Как такое возможно?
- В моём дипломе написано «врач-педиатр». С этой специальностью меня приняли на работу в детское пульмонологическое отделение Новосибирской областной больницы в 1973 году сразу по окончании Алтайского медицинского института. На следующий год в составе отделения появился бронхологический кабинет. Это было первое в Областной больнице подразделение для эндоскопической диагностики.
Меня отправили на учёбу в Москву и поручили делать бронхоскопию детям. В те годы ещё не было условия, согласно которому заниматься эндоскопией может только хирург. Да и специальности «врач-эндоскопист» ещё не было, её узаконили позже. Собственно, так началась моя будущая эндоскопическая профессиональная траектория.
Ещё через два года все убедились в том, как много информации о болезни пациента даёт бронхоскопия, и был создан единый на всю больницу бронхологический кабинет и для детей, и для взрослых.
- В 1970-е годы не было таких эндоскопических стоек, как сегодня, с гибким эндоскопом, подсветкой, монитором. Как вы осматривали и оценивали, что там внутри организма – простым глазом?
- Не совсем. Первая эндоскопическая техника ГДРовского производства была действительно проще, чем нынешняя - в основном механическая. Представьте: жёсткая трубка и специальные телескопы, которые помещались внутрь неё. Правда, имелись в этом эндоскопе и некоторые технические чудеса. В частности, линзы можно было установить под углом 90 градусов и более детально осмотреть дыхательную систему. А ещё был встроенный фотоаппарат. Мы могли делать фотоснимки слизистой оболочки органов.
Вам не жалко было уходить из педиатрии в эндоскопию?
- Мне было очень интересно, потому что я участвовал в становлении абсолютно нового направления советской медицины. К тому же Областная стала первой больницей в нашем регионе, где появились зачатки эндоскопии. Нигде ничего подобного ещё не было.
Сегодня это может показаться нереальным, но нам в прямом смысле слова приходилось догадываться, как правильно использовать закупаемое оборудование. На стажировку за границу нас не отправляли, а инструкции в упаковке новой импортной техники могло не оказаться. Именно такая история случилась с первым фибро-бронхоскопом. Это была уже новая модель - гибкий оптический эндоскоп с манипулятором, настоящее японское чудо. Нам привезли в больницу чемодан с таким оборудованием, но как им работать не знал никто. Никакого руководства ни на английском, ни на русском языках в чемодане не оказалось.
И что, «чудо» так и осталось нераспакованным?
- Нет! Я кое-что придумал. Накануне вышло первое советское учебное пособие по бронхологии, подготовленное профессором Генрихом Лукомским. Шикарное издание с множеством иллюстраций, оно нас и спасло. Я нашёл в книге фотографию именно той модели японского бронхоскопа, которую нам закупили, и, опираясь на текст Лукомского, сам составил инструкцию. В настоящее время подобное невозможно представить: в здравоохранении всё строжайше регламентировано, никакой самодеятельности. А тогда мы начали использовать чудо-технику, заглянули с помощью этого эндоскопа туда, куда прежде не могли заглянуть, и убедились в том, как много ещё в бронхо-лёгочной системе тайн.
Постепенно расширялся спектр эндоскопических исследований, мы начали смотреть пищевод, желудок, кишечник. Нас просили о помощи урологи, гинекологи, оториноларингологи и даже челюстно-лицевые хирурги. В общем, эндоскопическая диагностика стала востребованной.
Впрочем, честно скажу, не все приветствовали новую методику. Один очень уважаемый хирург в Областной больнице сразу категорически заявил: «Да на чёрта мне сдалась ваша эндоскопия? Я на рентгене с таким же успехом посмотрю, что там у пациента внутри». Мы ходили к нему и упрашивали: «Ну давайте сделаем больному гастроскопию!».
А районные больницы как отнеслись к новой технологии: с интересом или с опаской?
- По-разному. В каких-то ЦРБ быстро освоили диагностическую, затем и хирургическую эндоскопию. В каких-то до сих пор считают, что лучше направить пациента в Областную больницу.
Впрочем, такая идеология – этапности оказания медицинской помощи – существовала в отрасли, начиная с советских времён. Считалось, что у каждого звена системы здравоохранения свои задачи, свой кадровый состав, свои технические возможности. На каждом этапе оказываем помощь только определённого уровня, а дальше, ежели нужно, отправляем человека на «госпитальную базу фронта», которой является Областная больница. Остальные больницы региона, пользуясь той же военной терминологией – это «полковые медсанбаты».
Исходя из данной идеологии, долгое время считалось, что не надо компьютерные томографы и прочую дорогую медтехнику ставить в районные больницы. Якобы, это экономически нецелесообразно, пусть пациенты едут в областной центр. Достаточно купить в ЦРБ хороший рентген-аппарат и эндоскоп. К счастью, сегодня всё совсем иначе, и районные больницы оснащены не хуже городских.
В вашей семье до вас были врачи?
- Ни одного. Отец был маркшейдером, то есть горным инженером. В семье было пятеро детей. Оба моих брата пошли по стопам отца, стали геодезистами. Обе сестры стали геологами.
Все дети как дети, а Александр решил не продолжать династию…
- Это не я так решил, а мама. Она хотела, чтобы я стал врачом, и велела мне поступать в мединститут. Желание матери – закон.
Вообще-то я хотел стать лётчиком. И, можно сказать, стал им: очень много летал в службе санитарной авиации Областной больницы на разных типах вертолётов. Начал летать сразу, как только освоил «детскую» бронхоскопию. Когда у ребёнка тяжёлая пневмония, он задыхается, надо срочно вводить большие дозы лекарств. А у малышей найти вену крайне трудно. Работая в педиатрии, я освоил подключичную катетеризацию, поэтому меня вызывали в районные больницы, когда нужно было ставить катетер под ключицу маленькому пациенту.
И позже, уже не имея отношения к педиатрии, я продолжал работать в санавиации. Представьте: ночь, мы летим в район, и пилот при посадке ориентируется на костры. Их зажигали, чтобы можно было в темноте посадить вертолёт, так как освещения на взлётно-посадочной полосе не было. А кое-где и взлётно-посадочных полос не было. Ждать до утра нельзя – больной погибает. Значит, надо лететь.
Вы - человек творческий. Давно у вас эта тяга к прекрасному?
- С детства. Сколько себя помню, всегда рисовал. Сидел у окна на табуретке и разрисовывал края газеты, потому что другой бумаги не было. Отец заметил мой интерес и принёс с работы старые чертежи, на обратной стороне которых можно было рисовать. Он сшил несколько листов и подписал шикарным каллиграфическим почерком: «Альбом для рисования Попова Александра». Я рисовал войну: тут русские, тут немцы, стреляют, убивают. Потом начал присматриваться уже к предметам, к природе, пытался их изображать.
Чуть подрос и организовал в школе с товарищем, таким же любителем рисования, изостудию. Мы сколотили из фанеры этюдники, ходили на пленэр и писали этюды. Вот тогда я понял, что писать этюд на пленэре - страшно тяжёлая работа. Во-первых, долгая и утомительная. Во-вторых, мухи и комары тебя кусают. Но самое главное - солнце движется. Ты только начал пейзаж, а картина окружающая уже изменилась, свет другой, краски нужны другие.
В родительской семье вы один – творческая натура?
- Все творческие. Отец просто обожал Пушкина, любил читать наизусть. Мама брала семиструнку, и по дому разливались романсы. Это она научила меня играть на гитаре. Сёстры - певуньи, у них замечательный дуэт.
Что, если бы моя жизнь пошла по другому сценарию, мог ли бы я стать профессиональным художником или музыкантом? Чисто технически - думаю, да. Но был бы я так же счастлив, как сейчас, работая врачом? Вряд ли. Я себя в другой профессии не представляю.